Понеділок, 23 листопада

Єдиний виступ в Україні нобелівської лауреатки Світлани Алексієвич у Одесі було зірвано через провокацію: Світлану додали на сайт Миротворець, за годину видалили звідти, а потім орагнізаторам зустрічі почали надходити погрози. Через це діалог із видатною письменницею Західної Європи довелося скасувати. За кілька годин до цих подій Opinion вдалося взяти ексклюзивне інтерв’ю Алексієвич і розпитати її про цензуру, радянський менталітет та віднайдену історію України минулого століття. 

Нобелівську премію з літератури в 2015 році Світлана Алексієвич отримала за «багатоголосе мистецтво – пам’ятник стражданню та мужності в наш час» – за фіксацію та збереження усної історії радянських часів. Вона півстоліття по крихтах документувала військовий шлях сільської жінки, перше вбивство солдата в Афгані, трагедію рятувальника з Чорнобиля тощо – те життя, яке ніколи не потрапить до пропагандистських підручників: важке, але сповнене людяності та любові. Вона — бажаний гість будь-якої історичної чи літературної конференції в Європі та США, але їй, як повітря, необхідні пострадянські пейзажі й люди. Однак «голос тисяч знедолених та сильних» потрапила в немилість білоруського та російського політичного естеблішменту, не вдалося їй виступити і в Одесі.

Нобелівський лауреат Алексієвич

Несколько дней назад в Беларуси задержали десять журналистов оппозиционных изданий. Причиной стало якобы вмешательство в работу госинформагентства БелТа. Это тенденция в Беларуси или единичный случай?

Это политический процесс в Беларуси. Власть сейчас потихоньку убирает прежних редакторов — даже более-менее лояльных, и готовится к тяжелым временам. Ведь у нас очень тяжелая экономическая ситуация, Россия поставила в такие условия: или мы становимся губернией, или нам перекроют краны. Такие случаи происходят один за одним несколько лет. Оппозиционные СМИ есть, но их поле деятельности сейчас очень сузилось. И нет новых идей — все кружатся вокруг старых, и поэтому общество слабо поддерживает их. Не в последнюю очередь, это происходит в силу ментальности: беларусы ведь не воинственная нация, и такое ощущение болота: и у власти свежих идей нет, и у оппозиции их нет. Нам нужны какие-то перемены. Но ваш Майдан напугал наше общество и люди не готовы выходить на улицы.

 И несмотря на такую застойную ситуацию вы вернулись в Беларусь после практически 20 лет в эмиграции.

В Европе было хорошо жить и там мои книги пользовались успехом, но для того, чтобы писать, я считаю, надо жить дома. Особенно если работать в том жанре, в котором работаю я.

Собирать информацию наверняка приходится по крупицам. В 2014 году в Украине СБУ открыла архивы КГБ, и многие историки теперь сутками сидят в изучении документов прошлого века. На их основании пишут научные работы, книги. В Беларуси возможно получить доступ к такой информации?

Закрытая страна, военная страна, тоталитарная страна и такой свободы у нас нет. Наверное, на постсоветстком пространстве мы одна из самых закрытых стран. Поэтому многие историки становятся соучастниками того, что происходит. Они служат государству. А другие тратят свои лучшие годы, не имея возможности делать то, что любят. Ведь мы не писатели, которые, что захотели — то и написали. Историк документирует… Нобелівський лауреат Алексієвич

Поэтому вы начали опрашивать живых свидетелей войны, ликвидиации аварии ЧАЭС 90-х и прочих событий в ваших книгах?

Нет, это мой взгляд на историю. Я хотела и делала это больше 30 лет — писала «утопию красного времени» — 5 книг — последняя книга «Время Second-Hand», когда эта история уже разваливалась. И у меня было желание написать с другим взглядом. Я считала, что литература сегодня расширяется, что традиционное письмо не успевает за тем, что происходит, и я искала эту форму. Оказывается, эта форма изложения существовала с I мировой войны: Софья Сидорченко, которая записывала кусочки разговоров. В советское время этот стиль развивал мой учитель Алесь Адамович в книге «Я из огненной деревни», где идет документальные воспоминания жителей села, которое сожгли немцы вместе с людьми.

 И люди готовы говорить о пережитых ужасах войны?

Пойти собрать воспоминания — много ума не надо. Я искала новый взгляд на эту войну, спросить то, о чем они никогда не говорили. События были настолько сильные и настолько страшные, что они засели в самых глубоких уголках памяти. И самым тяжелым было содрать покров банальности: то, что писали в газетах, то, что партия говорила. Приходишь к женщине, а она говорит: «Весь советский народ пошел на войну, советская женщина..» — набор штампов. Или муж всю ночь перед интервью наставлял ее, что и как надо было говорить. Как он понимает эту войну. Надо было освободить женщин от мужского взгляда на войну — ведь это мужской мир, их территория, а я искала женские воспоминания. К примеру, я пришла на завод к женщине-снайперу и она вспоминала, как ей в прицел попал немецкий офицер. А она говорит: «Он такой молодой был, такой красивый, а мне надо стрелять», — и вот эти переживания я хотела передать. А директор цеха говорит: «Зачем вам эта баба? Я вам целый список мужиков-фронтовиков подготовил». Нобелівський лауреат Алексієвич

Советская цензура это пустила в печать?
Сначала три года не печатали. Потом пришел Горбачев и каким-то образом книга попала ему на стол и она произвела на него очень сильное впечатление. И ее пустили в печать, правда в очень сокращенном варианте. А уже после 90-х лет вышла полная версия. Кстати, на украинском языке книги тоже вышли в переводе Оксаны Забужко.

Чувствуется ли при вашей работе, что поколения и менталитет меняются? Что мол участники второй мировой — это одни люди, а афганцы, поколение 90-х  — совсем другое?

Это совсем разные поколения, другое оружие и другая война. Наши взгляды меняются постоянно. Для людей 41-го года, к примеру, не стоял вопрос «страшно ли убить». У женщин еще такие сомнения были, а у мужчин нет. А вот уже в Афганистане этот вопрос беспокоил всех: ты только со школы, уже в другой стране и должен кого-то лишить жизни. Юноши оказались в другом мире, где не знали пропаганды социализма. Им старые афганцы так и говорили: «Иди строй у себя свой социализм, зачем ты сюда пришел?». А я летела туда самолетом, который был набит портретами Маркса и бюстами Ленина. И было понимание, что на войне нет героев, что если ты взял в руки оружие, то справедливости не жди.

Нобелівський лауреат Алексієвич

Кстати о поколениях и молодежи: если для родившихся в Союзе Великая Отечественная Война является главным культурным артефактом, то для поколения, родившегося в 90-х и 2000-х это уже бесконечно далёкая война.

В этом есть некая узаконенность: меняется система ценностей, другая система взглядов. Почему “У войны не женское лицо” имела такой успех — 2 млн тираж. Потому что женщины не заражены культурой войны. Они говорили о потере жизни, как страшно убивать и умирать. У них более важно человеческое. И сейчас это важно для современного человека. И в каждой книге я говорила об этом.

 В Украине не в последнюю очередь это произошло из-за новой войны — войны на Донбассе. Другие герои, другие враги… И это наверняка создаёт другую культурную идентичность, отличную от России и Беларуси?

После того, как империя развалилась, мы все разошлись по своим историям, по своим домам. И у каждого из нас свой ход истории. Например, в России демонизировали бандеровцев, а я была в Германии и мне там говорили, как жестоки белорусские партизаны. Вы (українці — прим. авт.) исходите из своей истории и вы по-своему правы, так как и белорусы правы перед немцами, так как защищали свою родину. А Россия  решает свои геополитические проблемы и хочет сохранить Украину в русле своих исторических взглядов. А ведь они сами боятся пересматривать свою войну: сколько погибло, сколько еще не похоронено. Если при Ельцине это можно было сделать, то сейчас — нет. Когда мы вместо истории имеем дело с геополитикой — правды нет. Нобелівський лауреат Алексієвич

При этом сейчас в Украине есть разделение по линии абсолютного милитаризма и пацифизма.  Есть агрессивные группы, которые мечтают о немедленном взятии Донецка, другие наоборот не замечают, что в Крыму развевается российский флаг. На ваш взгляд документалиста, это естественный процесс?

Это трагическое время для Украины. Когда я вижу у Facebook — портреты погибших солдат… Людей, которых защищают свою родину…

А у России свои огромные евразийские планы. Ну, что она без Украины? Тут тоже понятно, что происходит.

Но я как писатель отстаиваю ценность человеческой жизни. Скажу вам сразу: «Я — пацифист!». Это Захар Прилепин (російський письменник — прим. авт.) ходил с автоматом, а на вопрос «убивал ли он» отвечал: «Работа у меня такая». А я так не могу…

Розмовляв Костянтин Руль

Фото: Павло Лебедєв

Залишити коментар